Данный перевод ставит несколько иные задачи. Он был начат в 1995 году при поддержке Фонда Сорос-Беларусь, но остановился не только по причине закрытия Фонда, а потому что я, переведя первый том, увидел необходимость фронтальной математико-астрономической дешифровки «Вед», мифологическим, а возможно и математическим дополнением к которым объявляет себя «Рамаяна». Последние десять лет я был занят реконструкцией операционной программы «Чатур-Веда», ее математико-астрономических баз данных и математических шифров и кодов, что описано в нашей совместной с супругой книге «Ключ к Ведам».

Этот перевод осуществляется с текста повторного мадрасского издания С. Куппусуами и других (1953 г.), вни­мательно просмотренное и исправленное профессором Чиннасвами Саст­ригалом из Калькуттского Университета при содействии группы учёных.

По­скольку «Рамаяна» Вальмики состоит из семи книг и текст богат мифологи­ческими терминами, которые требуют пояснения и комментария, а также прини­мая во внимание то, что текст «Рамаяны» с санскритскими коммен­та­риями и в комментированных переводах простирается приблизительно на 2000 страниц, я счел самым подходящим издать перевод в семи книгах. Я стремлюсь пролить новый свет на главные вопросы ин­тер­пре­тации «Рамаяны» путём сравнения санскритских комментариев, привлекая самые со­временные способы текстологической интерпретации и литературно-куль­турного ана­лиза, использованные в русских и в лучших европейских переводах и исследованиях.

Первой особенностью данного перевода является отличие моего ви­дения и понимания мифологии от традиционного, зафиксированного в таких опусах, как «Мифы народов мира», комментированный перевод «Махабхараты» (пока незавершённый), некоторых – весьма немногочис­ленных – русских исследованиях древнеиндийской мифологии, попу­ляр­ных изложениях индийских мифов и в зарубежных индологических публикациях. Это видение, будучи далеко не завершён­ным, тем не менее должно представлять интерес как для рядового, так и для искушённого читателя, ибо оно опирается на уже давно сформиро­вавшуюся научную традицию астрономической интерпретации ведийских текстов, подкреплённую моим собственным текстологиче­ским анали­зом древних санскритских писаний.

Некоторые результаты моего исследования ведийской мифологии и ее астрономической дешифровки были представлены на суд научной общественности на четырех Всемирных санскритоло­гических конференциях (Мельбурн, 1994; Бангалор, 1997; Турин, 2000; Дели, 2001). Основная концепция этого видения отражена в статьях на белорусском и анг­лий­ском языках, а также в книгах «Кшемендра Вьясадаса: Основы истинного добронравия» и «Ключ к Ведам» (3 т.). Я постарался пересмотреть с астрономико-календарных позиций и понимание мифологии, и датировку главных произведений, таких как «Веды» и «Рамаяна», и характер их содержания и функционирования в древней культуре в качестве специфических мифо-право-хроно-программ, организующих календарь, систему образования, управления и сам мировоззренческий хронокосмос древней индийской цивилизации.

Второй яркой особенностью данной работы является его «славянская» стилизация. Старательно избегая как излишней модернизации, так и архаизации перевода, я с­чел приемлемым прибегнуть к широкому введение авторских неоло­гизмов, созданных на основе славянизмов и подробно разъяснённых в примечаниях. Современный русский язык имеет целый ряд достоинств в отношении способности передавать лексические, грамматические и сти­листические особенности санскрита без особого затемнения смысла.

Это было также продиктовано стремлением не допустить перенасы­щения текста перевода непереведёнными санскритскими кальками.

Данный памятник сложился в глубокой древ­ности в не­драх весьма самобытной духовной традиции. Санскрит, претен­дуя на статус божественного, совершенного языка и, действительно, являясь бо­гатейшим языком в мире, не допускал никаких иноземных за­имствова­ний. Если некоторые современные филологи и обнаруживают какие-то заимствования, то, всё же, они отмечают, что они очень труднораспознаваемы и выглядят в большинстве случаев весьма органично. Самими же творцами все слова воспри­нимаются как санскритские, т.е. научные термины, «искусственно созданные» для целей ведийского шифрования календарных мифохронотаблиц. В священном тексте не могло быть даже пракритизмов, просторечий и вульгаризмов, что уж там говорить о заим­ствованиях из языков яванов, млеччхов, барбаров и иных «варваров»! Можно допустить создание санскритских терминов по подобию, но это было самостоятельное словотворчество, а не слепое заимствование, характерное для современного русского языка.

Ввиду этого я счел неуместным в переводе употреблять латинизмы и другие иностранные заимствования русского языка. Эти заимствования появились в русском языке в последние столетия, спустя много времени после возникновения санскритского эпоса. Часто они заменяли соответст­вующие слова русского языка, входили непосредственно из французского, немецкого или английского языков, внося значительные изменения не только в по­нятийный строй русского языка, но и в семантические поля латинских прото­типов и западноевропейских языков-посредников14. Их допущение в санскритское произведение сакрального происхождения означает модернизацию, смешивает представления раз­ных эпох, навязывает несвойственный памятнику языковой эклектизм. 

Использование иностранных заимствований тем более представля­ется излишним, что русский язык имеет свой запасник древних слов и по­нятий. Мы руководствовались установкой: если уж заимствовать, то – только славянские слова из старославянского или древнерусского, которые наиболее родственны санскриту и более всего приспособлены к улавлива­нию тончайших движений духа и стилистических вибраций памятника.

Это касается не только словарного состава, но и грамматического строя. Разумеется, при этом наиболее трудной задачей является подыскивание таких выра­жений, которые позволяли бы максимально близко передавать строение санскритской фразы, в то же время в наименьшей мере отклоняясь от духа и буквы памятника. Чрезвычайная близость русского и санскрита позволяет легко находить буквальные решения, которые, хотя, возможно, и снижают литературные достоинства перевода, позволяют, тем не менее, почувствовать живое дуновение древности – строй слов и мыслей древ­них ученых, поэтов и сказителей. К тому же устный эпос, даже будучи отшлифо­ван за тысячи лет, несомненно, несёт следы архаизмов, а местами – возвышенной, хотя и грубоватой, простоты.

Самое же важное – являясь, по моему глубокому убеждению, священным речитативным календарём-хронометром, памятник диктовал своим создателям определённые условия, формы и размеры, что, безусловно, нередко шло вразрез с художественными прин­ципами. Нельзя забывать и о музыкальных и украша­тельных условностях пе­сенной поэзии, которые, в большинстве случаев, просто не могут быть сохранены в прозаическом переводе (значительно обедняя его), а в ряде случаев, ка­жутся вычурными излишествами или несуразицами и придают повество­ванию ничем неоправданную высокопарность и тяжеловесность. Я не старался изгонять из перевода эти «узкие» места, громоздкие фразы, бесконечные перечисления, архаичные поня­тия и другие подобные явления условностей стихосложения.